ВОЙНА. ОККУПАЦИЯ

Так началась Великая Отечественная для детей

Автор: Виктор Яковлевич Очкась, ветеран комбината «Электрохимприбор»

Ochkas_1Жили мы в станице Поповической (ныне – Калининская) на Кубани. В тот день, 22 июня 1941 года, все взрослые были возбуждены, прильнули к чёрной тарелке радио. Отец был мрачным, женщины плакали. Тревожные разговоры взрослых, общее состояние семьи передавалось и мне. Мы с бабушкой Лукерьей пошли в центр (так у нас называли центральную часть станицы, где были магазины, кинотеатр, райисполком и другие учреждения). Люди ходили мрачные, собирались группами и что-то обсуждали.

Слышались разговоры про какой-то Договор с Германией о ненападении и что Гитлер его нарушил. В кинотеатре проходил митинг. Бабушка мне объяснила, что началась война с немцем, а это большое горе для всех. Беззаботное счастливое детство закончилось с началом войны. У папы была бронь (отсрочка от призыва), и он дни и ночи работал в поле – убирали урожай. «Всё для фронта, всё для победы!» – был тогда такой лозунг. Повестка папе пришла на 30 августа. Собрали ему сидор (вещмешок) с едой, мы пошли на сборный пункт к военкомату. Идти было далековато, километра два (это возле церкви). Я помню, что уставал топать со взрослыми и просился «на ручки». Народу собралось много. Вокруг громкие разговоры и плач. Пока ожидали, я проковырял пальчиком дырочку в сумке отца и доставал семечки. Когда объявили построение, отец поднял меня на руки и сказал: «Береги маму и Лерочку, теперь ты главный в доме мужчина».

Письма из армии папа писал очень часто, пришло их всего за три месяца 25. В начале января 1942 года в нашу семью пришла страшная бумага – похоронка, в которой сообщалось, что мой папа Яков Александрович Очкась погиб 21 декабря 1941 года под Волоколамском, Московской области. Мама была беременна, она слегла, и за нами ухаживала бабушка Лукерья. В конце января родилась черноволосая девочка, назвали её Ниной. Но она прожила всего две недели и умерла. «Бог принял», – говорили взрослые. Август 1942 года. Когда наши ушли, в станице установилось тревожное безвластие. На железнодорожной станции горел большой элеватор, и чёрный дым с востока застилал полнеба. Горел хлеб, горело народное добро. Говорили, что это подожгли наши при отступлении, чтобы не досталось врагу.

Поползли слухи про мародёров: мол, в центре из разбитых магазинов тащат всё, что можно унести – продукты, одежду, посуду… Я видел, как какой-то хромой дядька бежал с двумя новенькими стульями. Кто-то сказал, что на маслобойне в цистерну с маслом упал мужик и утонул. Когда прослышали, что подходят немцы, в станице наступила гнетущая тишина. Первыми появились румыны. Они медленно ехали на мажарах – больших телегах, которые тащили битюги-тяжеловозы. Мы стояли у забора и молча смотрели на всю эту процессию, а они равнодушно глядели на нас. Был жаркий пыльный полдень 6 августа 1942 года.

OchkasПосле румын в станицу вошли немцы, и особенно среди них выделялись своей чёрной, со свастикой формой эсэсовцы. Про них говорили, что это жестокие и беспощадные фашисты. Поселились немцы и в нашем доме. Когда танкетка сломала забор и встала под деревьями, я закричал, стоя на подоконнике: «Я папе скажу!..» Мама еле оттащила меня от окна и прикрыла собой. Спали фашисты в большой комнате и требовали себе белые простыни. А мы ютились втроём в маленькой комнатке и спали на сундучке. Однажды я видел, как немец колол дрова на полу в коридоре и мама жестами ему показала, давай, мол, я сама порублю дрова во дворе. Фашист так замахнулся на неё топором, что она в ужасе отскочила. Но среди этих постояльцев был один толстенький молодой солдат Ганс, который показывал маме фотографии своей семьи и плакал. Иногда он пел какую-то песню, в которой, как мне казалось, повторялись слова: «Кровь есть солдаты…».

Помню, как приходили соседки и рассказывали, будто бы в Краснодаре немцы перевозили людей в душегубках: в фургон подводили трубу от глушителя, и все люди там задыхались. Мама нас учила: «Если, не дай Бог, и с нами такое случится, то надо написять в тряпочку и через неё дышать».

Бог миловал, до этого не дошло.

Когда немцы вечерами пьянствовали, они становились злыми, особенно если было слышно, что летят наши самолёты (по звуку даже мы, дети, их отличали). Одни фашисты показывали в мою сторону, другие их успокаивали. Фашисты спалили соседнюю станицу Хмельницкую (говорили, что там были партизаны). Мы видели, как во всё небо полыхало зарево. В нашей станице было сожжено много зданий, в том числе и единственное двухэтажное здание райисполкома.

В последний вечер немцы особенно много пили и шумели. А когда утром мы проснулись, их уже не было. После рассказывали, будто бы им был предъявлен ультиматум: уйти из станицы, иначе по ним ударят из «катюш». Немцы бежали, в спешке бросая технику. Особенно было много брошенных машин вдоль дамбы через нашу речку Понуру. Немцы могли оказаться в «мешке», т.к. через Понуру можно было перебраться только по узкой дамбе.

Фашисты ушли. Оккупация, длившаяся почти шесть с половиной месяцев, закончилась. Это было 18 февраля 1943 года.

На рассвете по станице слышалась стрельба. В наш дом забежал солдат-разведчик в фуфайке с автоматом: «Немцев нет? А этот дом – не церковь?» Дело в том, что недавно до этого было Крещение, и я нарисовал на всех дверях крестики, а наш дом был большой, под белой цинковой крышей, заметный в округе.

Вечером к нам поселили на ночлег наших солдат, человек десять. Все они были замёрзшие, грязные и голодные. С собой они принесли мёрзлую коровью ногу. Мама её помыла, порезала и долго варила в ведре. Солдаты рассказывали, как они долгое время сидели в снегу в окопах на подступах к нашей станице. Свою одежду они поснимали, и мама «жарила» её в духовке. Потом она вытряхивала во дворе вшей (стирать, сказали солдаты, нет времени). Спали они вповалку на полу, на соломе, непробудным сном. Утром, с рассветом, солдаты поели, поблагодарили маму и ушли догонять фашистов.

В 1943 году шли упорные бои за освобождение Кубани. Немец долго удерживал позиции на Таманском полуострове. Зарево боёв в той стороне полыхало до октября 1943 года.

У нас за станицей был оборудован аэродром для истребителей. На его строительство было мобилизовано взрослое население (мама тоже там работала). Лётчиков расселили по домам. Жили и у нас двое. Они ходили в кожаных куртках и шлемах, и мне было любопытно наблюдать за этими людьми неземной профессии.

Над Кубанью проходили жаркие бои за господство в небе. Мы не раз были свидетелями воздушных боёв в небе над станицей между нашими «ястребками» и немецкими истребителями. По крыше дома барабанили пули от их пулемётов (потом крыша стала протекать от пробоин). Взрослые загоняли нас в дом, но где там – любопытство брало своё, и мы прятались в огороде и наблюдали за этими схватками. Иногда мы вместе с бабушкой и семьёй дяди Гриши «ховались» в большом, обложенном кирпичом погребе, который был у них во дворе. Было холодно и тревожно слушать гул самолётов.

Однажды, помню, вернулся в дом один из лётчиков, свернул постель своего товарища и стал собирать его вещи. На вопрос мамы, что произошло, он ответил, что его друг погиб в воздушном бою. Позже мы узнали, что в этом авиационном полку служил и будущий трижды Герой Советского Союза А.И. Покрышкин. Как раз в небе Кубани начал он свой героический путь: сбив более 20 вражеских самолётов, стал дважды Героем. Спустя годы на въезде в нашу станицу был сооружён памятник-«ястребок» воинам 9-й гвардейской Мариупольско-Берлинской истребительной авиационной дивизии, героически сражавшейся в небе Кубани в годы войны.

Когда на станицу случался налет, и мы слышали вой падающей бомбы, то все мигом бросались на пол, причём надо было лечь между окнами, чтобы не поранило стеклом и осколками (так нас научила мама). Как-то бомба угодила в дом в соседнем квартале, так нам во двор прилетела железная кровать, скрученная винтом. В один из ночных налётов бомба попала в госпиталь в центре станицы, там мы потом видели огромную воронку. Говорили, что шофёр не выключил фары у своей машины, которая стояла у ворот. От немецкой бомбы возле нашей школы образовалась глубокая воронка, и мы потом долго ещё катались в неё на портфелях, как с горки (у меня был кожаный немецкий ранец – мама где-то достала).

В то время детство было очень опасное: можно было легко подорваться и стать калекой на всю жизнь. Для пацанов столько валялось вокруг всякого соблазна – стреляющего и взрывающегося добра! Мама нас берегла и запрещала далеко уходить из двора. Первое время даже взрослые подрывались на немецких «ловушках»: то брошенные сапоги взрывались, то красивые коробки калечили любопытных. Соседский парень Филипп К. пытался разобрать что-то на большой свалке всякого железа в соседнем квартале. В результате этого рвануло и оторвало ему кисть правой руки. В огороде я нашёл красивую красную с оперением мину и стал её разглядывать. Это увидел проходивший мимо нашего двора военный. Я – убегать. Он меня догнал, отобрал мину, а меня отвёл к маме и объяснил, чем она очень опасна. Мне от мамы, соответственно, влетело за такое любопытство. До окончания войны было ещё целых два года.

Источник: Про Лесной. – 2015. – 20 марта (№ 10). – С. 20 : фото

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

 

Авторизация

Новые поступления


Художественная литература

Медицинская литература

Отраслевая литература

Новинки медиатеки